Andrew Belle - In my veins.

Из  глухого полусонного оцепенения прямо посреди ночи, когда Уилл уже склонялся все ближе и ближе к листам, книгам и пергаментам, разложенным в беспорядке на его столе в капитанской каюте, его безобразнейшим образом вырвал тонюсенький голосок зова, этот неприятный назойливый звук.
- О, неужели сейчас? - чертыхнулся про себя Тёрнер, мигом смахивая в первые за много дней пришедший было сон и всякую усталость. Затишья всегда временны и за столько лет он уже к этому привык. Если несколько дней нет никакой работы, значит когда она появится, все об этом пожалеют. Поэтому бесцельные метания среди просторов мирового океана и казались ему весьма заманчивыми, это прожигание времени все-таки куда лучше той деятельности, что он подписан был выполнять.
Обхватив подлокотники кресла, он уверенно поднялся, покидая все в таком же беспорядке, как было. Теперь не время собирать эти фолианты, сортировать бумаги и расставлять по местам. В голове отчаянно колотилась тонкая ниточка зова, требуя внимания и словно в отклик ей не менее нервозно забилась жилка, проступившая на виске. За спиной Уильяма хлопнула дверь и его легкие обжог свежий порыв соленого морского воздуха.
Это была прекрасная, дивная и безмятежная ночь... Как жаль, что у него нет ни малейшей возможности насладиться этим. Пейзаж, раскинувшийся точь-в-точь как страницы тех книг, что он изучал сегодня, не приносил гармонии ни с собой, ни с окружающим миром.
Кто-то барабанной, даже набатной дробью стискивал его уставшее сознание в ледяные и цепкие тиски. Эти тощие и костлявые руки смерти, они вновь нашли его, требуя исполнения воли и он вынужден был подчиниться. Бессмертие в обмен на десять лет в море и верную службу — плата была высока, но когда Джек решился, Уилл был на грани и этот жест... Едва ли можно расценивать его, как предательство. К тому же, теперь уже поздно торговаться.

- Отец! - рявкнул Тёрнер-младший, но вовремя совладал с собой и умолк. Сказать, что предвкушение будущего было приятным, означало бы в крайней степени безбожно солгать. И неотвратимость того, что ожидало где-то там, того, что сейчас надрывалось, грозя разнести в мелкую крошку череп, подступала волнами тошноты к горлу. Ничего более мерзкого, чем эти мгновения, Уилл не знал.
К счастью, прозаичное спокойствие и внешнее безразличие, с которыми отреагировал Прихлом Билл, ничто не могло пошатнуть. Он видел сына таким и не раз, знал что скрывается за этим: годы вдали от друзей и любимой женщины, это изорванное в клочья детство, этот тошнотворный глас, преследующий его каждый раз, когда кто-то погибал в море и то, что безвольной куклой он подчинится, отправится туда — увидит ее во всей красе. Смерть, смерть везде и повсюду. Картины, застывшие и движущиеся, воспевающие лишь ее. Больше там, куда указывала эта прочная ниточка, ничего не ожидало. И если чем-то можно сейчас помочь мальчику, так это молчанием. Вызывать его на разговор, кричать, вскрывая и расковыривая кровоточащие, гноящиеся раны, было бы глупой, непоправимой и чудовищной ошибкой. Здесь нельзя помочь, потому что нечем. Только Душеприказчик может обуздать демонов.
Курс, на который должен был лечь Голландец, вскоре прояснился, он так же возник, как и исчез — из пустоты. Из того, на пороге чего Уильям стоял и продолжает стоять все эти годы, будет стоять целую вечность, а это, конечно, не слишком мало. Вот что такое смерть. Это ничто, абсолютное ничто. Совершенное и идеальное. Наверное, потому люди так ее и боятся, даже толком не зная, насколько все плохо. Любые чудовища были бы предпочтительнее того, с чем имел дело этот корабль и вся его команда.
Тем не менее, Летучий развернулся и лег на волны с новой силой, ведомый твердой рукой Уильяма-старшего и древней магией, окутывающей корпус этой пугающей легенды от ростры до кормы. Теперь оставалось только ждать и бороться со жгутом, залегшем в желудке. И пусть прежде он был тих, спокоен, но сейчас... О, в эту минуту он всколыхнулся вновь, видимо, поймав мгновение, когда оковы Морфея рассеялись, и с новой силой начал скручиваться, зажимая в новую клетку, загоняя в очередной угол. Сглотнув внеочередной ком, капитан судна вновь исчез с палубы, будто ничего и не было.

Все та же ночь, все те же звезды и мерный плеск воды, доносящийся откуда-то из-за фальшборта. Кажется, ничто не могло расстроить этой великолепной музыки. Точно кто-то играл на зачарованной скрипке... Все было ровно так, как и должно быть!
И никто, ничто не указывало на чудовищный разгул стихии, бесновавшейся где-то неподалеку. А ведь к рассвету они уже будут там и темнота ночи не скроет того уродства, что обнаружит день, под безжалостными лучами солнца, выжигающими точно печати проклятых на сердцах и душах, простые истины.
Глупое и отчаянное желание, словно лучик надежды прокралось в душу Уилла, когда он захлопнув дверь своей каюты, обошел стол даже не удостоив добротную мебель и взглядом, встал у окна, вытянувшись нервной струной. Быть может, они еще успеют затемно? Ведь есть же крохотный шанс, что... Да, что он не обязан будет увидеть. Принужденный смотреть, он не желал, чтобы пелена, застилающая глаза вдруг рассеялась. Эти тела, уродливые сами по себе, встретив силу, что не способными были покорить, становились сломанными и жалкими. Кожа вздувалась и пузырилась под обличающими лучами, отходила, набрав воды. День — столь страшное слово, когда ты понимаешь, что если и есть у смерти запах, то эта удушливая вонь, чудовищный смрад, непереносимый ни живым, ни мертвым, устанавливающийся точно граница, очерчивающий квадрат и масштабы трагедии.
Нос Голландца уверенно разрезал волны и в эти мгновения с таким чудовищным усердием хотелось остановить время, отсрочить рассвет. Поднять эти души на борт не узнанными, точно воры в ночи и скрыться. Отдать приказ взять курс на тайник и уйти оттуда! Лишь бы не становиться пособниками и ручными шавками, третьими лицами в этой жатве.
Ко всему этому безумию, этой безжалостной силе и ее методам не хотелось иметь ровным счетом никакого отношения. К той боли, что за этим следует: к потерявшим надежду семьям, к выплакавшим все глаза женам. К черноте, первородной, словно тушь в мгновение назад впервые открытой банке.
Он не обязан был думать об этом, но думал. Ни разу не видел воочию, но этого и не требовалось. Как мало порой вырвать сердце из груди! Теперь туда можно вставить и камень, но кому от этого какая печаль? Это ничего не изменит. Замени пустоту кусочком гранита, а хочешь вставь туда алмаз — все бессмысленно. Болит ведь не этот вульгарный насос, болит то, что уже не принадлежит тебе, смелый капитан. Похоже, ей доставляет удовольствие смотреть на чужие мучения, она вмешивает в эту игру даже подручных. Тех, кто все же не сможет уйти от предназначения.
Голова раскалывалась, виски горели от лишь усиливающейся боли. Она схлынет, точно волна во время отлива, но лишь тогда, когда он отдаст приказ поднять всех на борт. До тех пор придется терпеть. И все, на что хватало сил — это стоять у окна, вглядываясь в гнетущую даль, гадая что же ждет там.

Вскоре кромка горизонта на востоке запеклась, точно тонкая корочка на недавно кровоточившем порезе, выдавая превосходную гамму красок от мандаринового до томно-лилового, будто шелк. И всякая надежда ушла, покинув эту каюту и борт корабля в целом... Придется увидеть, взглянуть правде в глаза, даже несмотря на то, что этого хотелось меньше всего.
Вскоре откуда-то вынырнули требовательные лучи солнца и Тёрнер резко отвернулся, чувствуя безжалостные клещи зова. Они были уже совсем близко и потому он благоразумно решил подняться на палубу. По крайней мере, там свежий воздух, не то что в этой тесноватой каморке — в этой каюте, что в раз стала теснее чулана для метел, наполнившись затхлостью и пылью.  Самому себе Душеприказчик показался склочной старухой, каргой, сидящей взаперти и оттого стал противен.
Дверь вновь с грохотом закрылась, оповещая о том, что тайфун все-таки разразился. Все прекрасно знали, что означает появление капитана: противостояние внутренним демонам достигло наивысшей точки кипения и сейчас этот человек подобен оголенному нерву, нуждающемуся в кислороде, как никогда прежде. Это значит, время пришло, осталось каких-то... Полчаса? Вероятно, в лучшем случае.
На Голландце стало тихо-тихо, всюду разносился лишь неумолимый плеск волн, не пожелавший стать стать и на йоту тише. Каждый пред лицом неизбежного стал мрачно-сосредоточенным. Говорить не хотелось, да и какие тут можно найти слова?.. Те самые, искренние и чистые. Вот именно, их нет. А лгать уже не осталось сил.

***

Hans Zimmer – Hoist the Colours.
Hans Zimmer – I See Dead People in Boats.

Все предстало с омерзительной ясностью, высвеченное из тьмы игривыми утренними лучиками, столь неуместными посреди этого чудовищного карнавала.
По воде безвольной тряпкой тянулся изодранный кусок парусины — позор и все, что осталось в напоминание о пиратском корабле, разнесенном здесь в щепки прошедшей ночью. Веселый Роджер больше не был так весел, сталью была смыта его надменная ухмылка. Хотя это было меньшее зло, самая безобидная деталь. Помимо парусины на волнах отлично держались трупы. Изуродованные, чудовищные, раздувшиеся, окрашивающие лазурную на восходе воду в бесцеремонный бордовый цвет. Даже желудок подготовленного человека, такого как Уильям Тёрнер взвыл, подобравшись неуютным комом к глотке. Вся команда стояла в растерянности, глядя на жалкие щепки, оставшиеся от досок некогда крепкого судна. Ни единой целой, ничего, за что бы можно было ухватиться! Ни бочки, ни ростры — все обращено в пыль откипевшим сражением. Как легко разрушить творение рук человеческих кем-то другим, для кого это ничего не значит! Пушечные ядра со плескающейся где-то внутри ненавистью пробивали обшивку шаг за шагом, не оставляя противнику шансов. Грубая, лишенная души и сердца сила, ведомая одной лишь смертью легко и просто переправила на тот свет целую команду.
Вон там, под самым фальшбортом слева маячит бледный мальчишка, совсем еще юнец! Сколько он пробыл в команде? Быть может, первый бой? А теперь от него осталось лишь месиво: жалкое и окровавленное, отдаленно напоминающее скорее свиную тушу, чем парня девятнадцати лет. Его лицо и вовсе стерто выстрелом, пробившим череп на вылет. От глаза мало что осталось. Лишь жижа и обломки глазницы с выступающей наружу костью, как раз и пробившей главное яблоко. Нос разнесло дробью и все залило кровью. Грязную рубашку, руки, а теперь и океан. Его тело раздулось, набрав воды и как пить дать, только солнце пригреет получше, округу заполнит смрад. А знает ли его мать, чем был занят мальчишка? Была ли у него мать? Эти тонкие дистрофичные черты долговязой фигуры... Что осталось от них? Пальцы налились и посинели, теперь напоминая скорее гроздья крупного переспелого винограда, чем руки молодого человека. Сколько же из них сломано?.. Не меньше четырех - это точно. Но он боролся, боролся до последнего! Прежде чем получить пулю в голову, он все же получил первые синяки, превратившиеся теперь в безобразные гематомы по всему телу, эти отвратительные трупные синяки. И, похоже, мальчишка кого-то здорово укусил. Передние зубы выбиты, вероятно выломаны в драке и вновь кровь... Что за несчастная родила его? Душеприказчик искренне помолился о том, чтобы берег, где его знали оказался как можно дальше от этих мест. Пусть его поглотит море или вынесет на пустынный берег, этого парнишку... Тёрнеру отчаянно захотелось поднять и тело на борт, уложив его посреди палубы. Взять голову этого ребенка и положить к себе на колени, обнять его, пожалеть и утешить. Что за безжалостный зверь сотворил с ним такое?!
И дальше за ним, позади цепочки из кровавых пятен лежал, точно на мягкой постели, второй, запрокинув к небесам голову с застывшим немым криком на губах и остекленевшим взглядом. Проклинал ли он, молился ли в последние свои секунды, когда она настигла его? Живот мужчины был вспорот, точно кто-то хотел его хорошенечко выпортошить! Все органы посиневшие от воды и от нее же разбухшие были отчетливо видны и от этого зрелище казалось еще более мерзким, чем прежде. За спиной капитана кто-то сплюнул себе под ноги не в силах стерпеть этого зрелища. Окровавленные руки распластавшись рядом с телом казались чужими, не принадлежащими мертвецу. По локоть в крови и грязи, в копоти и пыли, они выглядели теперь так, словно кто-то намеренно опустил их в чан с этим коктейлем. Кое-где торчали кости. Видимо, этого ранили в самом начале. Не убили, но ранили и бросили. Он кусал себе пальцы от боли, лишь бы перебить одно другим. Вгрызался в собственную кожу, разрывая кровеносные сосуды и высвобождая еще немного алого.
Красный. Яркий и не знающий пощады цвет. Она окрашивала им все, точно он был какой-то особенной меткой. Сердце каждого ухнуло вниз при виде подобного. Всякий не хотел смотреть, но не находил в себе сил отвести глаз, ведь и они тоже были в этом замешаны, тоже были виновны. Команда ждала приказа, словно он мог спасти их, но Уильям молчал. Время тянулось до боли медленно и каждая секунда представала вечностью.
Сколько сил пришлось собрать по крупицам, выуживая их по закоулкам души ради одной единственной фразы, ради того, чтобы просто начать говорить вновь? Сколько времени? Несколько минут или же час? Его голос всегда сильный и властный, как бы там ни было, сегодня впервые дрогнул. - Поднять всех на борт, - мрачно и негромко отчеканил Уилл. - И я пойду с вами.
Никто и не подумал перечить. Все в молчании отправились спускать шлюпки на воду, будто понимая, словно не имея способности разорвать эту тишину, ставшую поминальной по всякому, кто ночью отдал здесь жизнь.
Вскоре к звуку моря, которому было попросту наплевать, которое даже не знало, что произошло, добавился мерный плеск весел. Каждый работал на благо общей цели, подбирая эти истерзанные души, вынужденные до рассвета смотреть на свои же тела, некогда бывшие родными. Об этом не говорили, но все-таки любой из них, любой, принадлежавший Голландцу, хотел поскорее убраться отсюда. К морскому дьяволу в лапы и то лучше, чем так. Не имея возможности что-то исправить, не имея права даже похоронить их по-человечески, нельзя было чувствовать себя спокойно. Они ведь уплывут, забрав с собой и мальчика, и мужчину, и десятки других людей, но это изломанное тело подростка останется солнцу и рыбам. Уильям сам у себя вызывал отвращение в который раз за этот день.
Без лишних слов, без тирад и лживых фраз они собирали то, что принадлежало ей, делали это для нее, изредка безнадежно поглядывая в небеса. Когда же все заняли свое законное место гостей на палубе корабля-призрака, Тёрнер скрылся в каюте, ни сказав ни слова. Едва ли ему было до разговоров, да и команда знала что делать.

Отредактировано William Turner (2014-10-10 02:10:01)